В крестьянской среде издавна существовал самобытный и тёплый обычай — устраивать «помочи», от слова «помочь, подсобить». Такое обыкновение – общее между крестьянами и помещиками.
Жизнь крестьянина была наполнена тяжёлым трудом, а наём работников обходился недёшево. Потому в сложных ситуациях хозяин обращался к соседям с просьбой о помощи. «Помочи» чаще всего назначали на воскресенье или праздничный день: в будни, особенно в разгар полевых работ, у каждого хватало своих забот. Зато в праздник люди охотно откликались на зов соседа — тем более если знали, что их ждёт щедрое угощение. При этом к беднякам отношение было особым: от них не ждали обильного стола. Люди приходили помочь «Бога для», движимые чувством сострадания и общности.
Суть «помочей» заключалась не в экономии, а в том, чтобы справиться с объёмной работой в отведённые сроки. Совместный труд сплачивал общину, превращая тяжёлую задачу в общее дело.
Особой популярностью «помочи» пользовались у священнослужителей. Отказать попу считалось неприличным, отчего и родилась народная поговорка: «Угостили, как у попа на помочи».
Крестьяне проявляли находчивость, стараясь организовать «помочи» с минимальными затратами: проводили их в праздник, но ограничивались скромным угощением, чтобы сэкономить средства или откладывали на день после праздника, используя оставшиеся припасы.
Как правило, «помочи» сопровождались трапезой — это было не просто вознаграждение, но и знак благодарности, возможность пообщаться и укрепить соседские связи.
Исключение составляли «помочи» после стихийных бедствий или пожара. В таких случаях люди собирались не ради угощения, а из чувства долга и сострадания. На помощь приходили не только односельчане, но и родственники из соседних деревень — вместе они восстанавливали утраченное, поддерживая друг друга в беде.
Все мы знаем поговорку «Первый блин комом», означающую неудачное начало. Но мало кто догадывается, что первоначальный смысл этой фразы был совершенно иным и не имел отношения к кулинарным неудачам. У восточных славян первый блин был не «комом», а «комам» — так древние славяне называли духов предков. Этот блин не съедали, а относили в лес или оставляли на окне как жертвоприношение умершим родственникам. Считалось, что таким образом можно заручиться их поддержкой и обеспечить благополучие семьи. Так что, когда в следующий раз блин выйдет комковатым, знайте — возможно, это просто духи решили напомнить о себе.
Блин для тех, кого уже нет
Масленица в русской традиции – не только весёлые гулянья, катания с гор и сжигание чучела. Это ещё и время поминовения предков. Неделя перед Великим постом в народном сознании была пограничной: зима уходит, весна только приходит, мир будто замирает на переломе. И первый блин в этом ритуале играл важную роль. Его не бросали в мусор и не ругали за «ком». Его откладывали – «для дедов», то есть для умерших родственников. В некоторых губерниях блин клали на окно, чтобы души предков могли «угоститься». Где-то – относили на чердак или оставляли на пороге. А иногда – отдавали нищим с поминальной формулой, чтобы те помянули усопших.
Почему именно блин?
Блин на Масленицу – не просто еда. Круглый, румяный, горячий, он символизировал солнце. Недаром пекли их в огромных количествах, угощали соседей, родственников, гостей. Это был жест щедрости и надежды на тёплую весну. Первый блин, как самый «чистый», отдавали тем, кто стоял у истоков рода. В традиционной культуре связь с предками воспринималась буквально. Считалось, что они могут помогать живым, оберегать дом, влиять на урожай. Поэтому и угощение было не случайным.
Сегодня Масленица – это фестивали, ярмарки, блины с лососем и красочные фотозоны. Но раньше неделя имела чёткую структуру. Были «встреча», «заигрыши», «тёщины вечёрки», «прощёное воскресенье». И за весельем стояла серьёзная внутренняя работа: прощение, примирение, память. Поминальные мотивы особенно чувствовались в первые дни недели. Не случайно и блины пекли с утра – хозяйка вставала рано, замешивала тесто, топила печь. Первый блин снимали осторожно, почти торжественно. Его не пробовали, не делили на куски за столом. Он уходил «по назначению».
В старину люди с опаской относились к некоторым профессиям — считалось, что отдельные мастера «дружили» с нечистой силой и могли использовать эти связи, чтобы отомстить обидчикам. Разберёмся, кого и почему опасались на Руси.
Печь была сердцем дома и даже считалась границей между мирами, поэтому с печниками предпочитали не ссориться: верили, что обиженный мастер способен «поселить» в дымоходе кикимору. Для этого печник мог тайком замуровать в трубу пустую бутылку горлышком наружу — при сильном ветре она издавала жуткие звуки, наводя ужас на всю семью. Ещё более изощрённым «сюрпризом» был стеклянный пузырёк с небольшим количеством ртути и ломаных стальных иголок: при нагреве он начинал издавать странные звуки, которые крестьяне однозначно связывали с проделками нечистой силы.
Мельников же считали посредниками между людьми и водяным — ведь мельницы строили у воды. Чтобы мельница исправно работала, нужно было задобрить духа: мельники приносили ему жертвы — например, зёрна, хлебные крошки, горсть муки, кусочек сала, а по праздникам — даже стопку водки. Бытовало поверье, что люди, тонувшие у мельницы, — не просто жертвы несчастного случая, а плата водяному за хорошую работу. О мельниках ходили и другие легенды: якобы они могли договориться с водяным, чтобы тот не трогал плотины, или, напротив, испортить чужую мельницу. Из‑за таких верований мельницы ставили подальше от деревни, а вход на них запрещали детям и жёнам мельников.
Не меньше опасались и представителей других профессий. Пастухам приписывали способность договариваться с лешим о сохранности стада — крестьяне замечали, что пастухи нередко совершали особые обряды и читали заговоры перед выгоном скота. Гончары вызывали подозрение тем, что из куска обычной глины при помощи огня создавали великолепные кувшины: это казалось настоящим чудом, а значит, не обходилось без сговора с чертями. Столяры и плотники тоже попадали под подозрение — в работе они активно пользовались топором, который в древности считался магическим инструментом, способным «призвать» кикимору.
Почему так происходило? Всё просто: люди боялись того, чего не понимали. Глубокие знания и мастерство в какой‑либо области казались магией, а если мастер ещё и был обижен — наверняка применит свои «сверхспособности» против обидчика!
Борода на Руси: не просто растительность, а символ чести, рода и силы
На Руси мужчин встречали не по одёжке, а по бороде — её густоте и окладистости. С незапамятных времён густая борода считалась внешним отражением хорошей породы человека и его мужской силы. Безбородые зачастую оставались в бобылях, а люди с плохо растущей бородой могли столкнуться с предубеждением — их порой признавали чуть ли не вырожденцами.
Честь русского человека буквально находилась в бороде. Нанести ущерб растительности на подбородке считалось тягчайшим преступлением против личности. Ещё Ярослав Мудрый установил штраф за выдранные волосы в бороде — провинившийся должен был заплатить государству 12 гривен. При Иоанне Грозном опальных бояр подвергали позорной гражданской казни: у них выщипывали волосы из бороды. Смыть такой позор можно было лишь подвигом на войне или уходом в монастырь.
Для наших предков борода была не просто элементом внешности, а носителем глубокого символического значения. Само слово «борода» трактовали как «богатство рода»: чем гуще и длиннее борода, тем сильнее род, крепче связи между поколениями и многочисленнее потомство. Борода символизировала и храбрость: воинов не пускали в передовые отряды, пока у них не начинала расти борода. Считалось также, что мужчина — носитель духа рода, а бородатый мужчина обладает духовной силой и передаёт дух детям (в то время как мать даёт тело).
Кроме того, борода была символом власти и статуса хозяина. Мужчина в своём доме считался олицетворением Бога и носителем главной роли в семье. Безбородый мужчина, напротив, воспринимался как неспособный к созданию семьи и продолжению рода. Утрата волос на бороде могла сказаться на судьбе человека. Случайно вырванные клоки или выпавшие волосы воспринимались серьёзно: мужчина шёл на исповедь, а затем садился на строгий пост. Тех, кто добровольно избавлялся от бороды, считали одержимыми — простые люди сторонились их, опасаясь «заразиться бесами».
Так борода на Руси стала не просто модой, а целым культурным и духовным феноменом — отражением рода, чести, мудрости и связи поколений. А вы знали о таком значении бороды в русской традиции?
Сегодня люди в большинстве своем прекрасно понимают, почему происходят природные катаклизмы. Никого не удивляет ливень, гроза, сильный ветер и даже солнечное затмение. А в древности на Руси каждому из этих явлений находилось свое особое, порой весьма неоднозначное объяснение. Считающиеся сегодня суевериями поверья той поры очень сильно влияли на жизнь каждого человека. В их истинности практически не сомневались.
В Древней Руси к огню относились по-разному. Если пожар начинался от случайной искры или неосторожности, его тушили водой. Но если в дом или постройку ударяла молния, такой огонь считали «божественным», небесным.
В дохристианский период главным повелителем грома и молний считался бог Перун. Прошло время, и на смену ему пришел Илья-пророк. По всем поверьям, он передвигался по небу на колеснице, запряженной «златоогненными конями». Илья-пророк метал копья в бесов, и в этот момент происходила гроза, а гром – это грохот несущейся колесницы. Тушить такой священный огонь обычной водой считалось кощунством. Поэтому «небесный огонь» тушили… молоком. Этот ритуал должен был умилостивить разгневанное божество и потушить пламя, не оскорбив его природу.
Считалось, что самые сильные грозы – в Ильин день, 2 августа. В храмах в этот день служили молебны, в домах зажигали свечи и читали молитвы. Закрывали двери, трубы, окна, нельзя было есть и разговаривать. Наши предки верили, что в открытом рту мог спрятаться бес, мечущийся от молний Ильи-пророка. Чтобы избежать беды, скотину оставляли на лугах. Во время грозы под лавками не прятались, вся семья держалась в сенях, чтобы успеть спастись от пожара, и при этом входная дверь оставалась открытой в знак покорности Божьей воле.
Был еще один «проверенный» русский обычай. Во время буйства стихии (метели или грозы) и пожаров – звонить в колокол. Считалось, что колокольный звон является оберегом от нечистой силы, помогает потерявшимся путникам найти дорогу.
Все знают, что русалки — это прекрасные, но опасные девы, которые могут защекотать до смерти. Но как от них защититься? Оказывается, наши предки знали простое и доступное средство — обычную полынь. Считалось, что русалки настолько боятся запаха этой горькой травы, что при встрече с человеком, у которого при себе есть полынь, они останавливаются и спрашивают: «Полынь или петрушка?». Если ответить «петрушка», русалка обрадуется и защекочет насмерть. Но стоит сказать «полынь», как она с досадой воскликнет: «Прячься под тын!» (то есть под забор) и убежит прочь. Так что в Троицкую неделю, когда русалки особенно активны, запасаться полынью было жизненно необходимо.
В старину на Руси пятница была свободным от работы днём, как следствие — базарным. В этот день купцы привозили товар, заключали сделки, договаривались о поставках и давали обещания привезти новый товар к следующей пятнице.
Однако купеческое слово часто оказывалось ненадежным:
- Купец мог пообещать привезти товар к следующей пятнице, но не выполнить обещание.
- В течение одной недели у него могли семь раз меняться планы, цены или условия сделки.
Со временем выражение «семь пятниц на неделе» стало означать человека, у которого постоянно меняются намерения, который легко дает обещания, но не держит их, или просто крайне непостоянного в своих решениях человека.
Называется этот праздник Боз карау - старинный татарский весенний праздник проводов льда. Весеннее торжество, связанное с ледоходом. Символизирует уход зимы, приход весны и тепла.
По традиции татарские села располагались на берегах рек. Все жители наряжались и выходили на берег реки смотреть ледоход. Смотреть ледоход выходили все жители — от стариков до детей. Молодёжь шла наряженной, с гармонистами. Музыканты играли и пели песни. С сумерками на льдинах раскладывали солому, а на одну из последних льдин ставили чучело, затем поджигали и пускали вниз по течению, что символизировало утверждение весны и тепла. Вскоре идущие льдины становились похожими на плывущие костры. Это праздник обновления. Потому иногда в реку выбрасывали старые вещи. Во время ледохода в воду бросали специально изготовленные куклы, монеты и даже окунались в ледяную воду по поверью что весенняя река уносит недуги, при этом приговаривая — «Аны борып-борып баш очыннан суга ташлаганнар».
Традиция перекликается с традицией сжигания чучела Масленицы — оба ритуала символически «провожают» зиму и очищают пространство для нового цикла жизни.
Сегодня праздник ледохода не так популярен, как раньше. Дело в том, что образ жизни со временем сильно изменился. В старину все празднества были связаны с хозяйственными работами. От этого зависела жизнь. Но с урбанизацией и ростом городов, такие народные традиции забываются. Праздник ледохода почти полностью заменил другой весенний праздник- Сабантуй. Тем не менее , праздник ледохода отмечается и сегодня.
Этот обряд является частью древнего праздника Нардуган (от тюркского "нар" — солнце и "туган" — рожденный). Его корни уходят в доисламские времена и приходятся на дни зимнего солнцестояния. Праздник символизирует торжество жизни и пробуждение солнца.
Дети и взрослые наряжались и ходили из дома в дом, пели веселые песни, танцевали, дарили подарки, символически “будя” людей и распевая “алкыши” – куплеты с благими пожеланиями. Один из куплетов переводится так: “Пусть будет счастливым для вас Новый год, Пусть пшеница и рожь хорошо растет, Корова пусть много молока дает, И теленка пусть принесет!”
Одним из атрибутов праздника является гадание "Йезек салу" (класть кольцо). Считалось, что в это время рождается новое солнце, и граница между мирами истончается, что делало гадания особенно правдивыми. Молодёжь собирается вечером, как стемнеет в доме, в основном девушки на выданье, а иногда и парни. Это было самое захватывающее действо для девушек на выданье. Одна из девушек идёт к проруби, зачерпывает ведром воду, несёт её в дом, не оглядываясь назад. Затем девушки опускают в воду свои кольца или пуговицы и распевают гадательные куплеты. В это время самая молодая участница гадания наугад вынимает кольцо или пуговицу. По содержанию слов песни определяется “судьба” хозяйки вынутого колечка или пуговицы.
Песни, которые они пели, были пророческими: содержание куплета, исполнявшегося в момент, когда младшая участница вслепую вынимала кольцо из воды, и предсказывало судьбу его хозяйки — ждать ли ей скорой свадьбы, богатства или дальнюю дорогу.
Если же девушка не шла на Нардуган, согласно поговорке, можно было не ждать хорошего урожая льна — настолько сильно верили в магию этого праздника.
Папаха для чеченского мужчины была не просто головным убором, а символом его чести, достоинства и мужского начала. Дотронуться до чужой папахи, а тем более сбить её, означало нанести смертельное оскорбление, которое могло смываться только кровью или гибелью обидчика.
История Кавказа знает немало трагических историй, когда мужчины предпочитали умереть, но не снять папаху перед врагами, сохранив тем самым свою честь.
Костюм горца в целом был строго функционален и символичен. Узкий бешмет подчеркивал фигуру, а черкеска с газырницами (патронташами на груди) говорила о готовности к бою в любой момент. Но именно папаха венчала этот образ, являясь маркером социального статуса и личной доблести. Подарить свою папаху приравнивалось к братанию и принятию на себя вечных обязательств перед одариваемым.
Женский национальный костюм чеченок был не просто одеждой, а сложной знаковой системой, настоящим «социокодом», который мог рассказать внимательному наблюдателю практически всё о его владелице. Самым ценным и красноречивым элементом был серебряный пояс. Пояс был важнейшим элементом, по которому "читали" женщину. Он изготавливался строго на заказ, часто покрывался золотом, драгоценными камнями и особой гравировкой. По качеству его исполнения, сложности узора можно было судить о достатке и статусе рода.
Такие пояса считались фамильной драгоценностью и передавались по наследству от матери к дочери накануне свадьбы. Передаваясь по наследству, он вбирал в себя энергетику и историю всех женщин, носивших его. Именно поэтому до наших дней сохранившиеся старинные пояса ценятся не как музейные экспонаты, а как живые свидетели семейной истории, и являются предметом гордости и бережного хранения.
В традиционных верованиях аварцев важное место занимали так называемые «домовые змеи» — мифологические персонажи, которые, по поверьям, обитали в жилищах и считались покровителями дома и семьи. Эти змеи не относились к нечистой силе — напротив, их присутствие считалось благоприятным для домочадцев. Им приписывали способность оберегать семью от бед, болезней и злых духов.
Если змея уползала из жилища или ее по незнанию убивали – это было к несчастью (к смерти хозяина дома и его домочадцев, к пожару и разрушению жилища).
Если домашние видели в доме неожиданно выползшую змею, то ее не спешили прогонять или убивать. Верили в то, что, возможно, это была «домовая змея», которая раз в семь лет напоминала о себе. Ей нужно было положить мед, халву, молоко. Нужно также было прочитать молитву, и змея уползала в свое жилище.
У аварцев, как и у многих горских народов Кавказа, огромную роль играла устная традиция и система «живых вестников». Вести передавались через цепочку доверенных людей — чаще всего молодых, выносливых мужчин, которые хорошо знали тропы и могли быстро пройти из аула в аул. Часто это были не просто курьеры, а уважаемые члены общины: старейшина мог поручить сообщение человеку с безупречной репутацией, чтобы слово дошло без искажений.
Кроме того, важную информацию передавали через песни, сказания и притчи: в них зашифровывали новости о войнах, договорах, переменах в селении. Такие тексты заучивали наизусть и исполняли на общественных собраниях.
Ещё один способ — сигнальные огни и звуки (например, удары в барабан или рог): так в горах быстро оповещали соседние аулы об опасности.
В итоге система работала надёжнее бумаги: устное слово подкреплялось доверием к вестнику, а коллективная память не давала информации потеряться.
Тишина и сдержанность в аварской культуре — это язык уважения. В традиционном обществе громкие разговоры, смех или споры на улице считались признаком невоспитанности, особенно в присутствии старших. Молчание демонстрировало скромность и готовность слушать: слово ценилось высоко, и его «тратили» осознанно.
Особенно строг этикет в общественных местах и во время собраний: когда говорит старейшина, все замолкают — перебить его было бы оскорблением. Даже в семье младшие не перебивали старших и старались не шуметь, пока взрослые беседуют. Сегодня этот этикет сохраняется в ритуалах: на поминках, свадьбах, встречах почётных гостей тишина подчёркивает значимость момента. Так молчание становится формой вежливости и способом показать, что ты уважаешь пространство и людей вокруг.
Хозяин снимал с себя шапан (тёплый халат) и накидывал его на плечи гостя. Это означало: «Я делюсь с тобой своим теплом и защитой». В степи холод и ветер опасны, и отдать свой тёплый плащ — значит поставить жизнь гостя выше своей. Такой жест был знаком высшего уважения и доверия: гость становился почти родственником, а обидеть его после этого считалось немыслимым.
Это шанырак — верхний деревянный круг, через который выходит дым и попадает свет. Шанырак символизировал небо, связь поколений и единство рода. Его передавали от отца к старшему сыну как знак продолжения рода. Трогать шанырак мог только хозяин или уважаемый аксакал: считалось, что посторонний, коснувшийся его, может нарушить гармонию дома. Даже при перевозке шанырак везли отдельно и с особой осторожностью.
Знание предков до седьмого колена было не просто семейной гордостью, а жизненной необходимостью. Главное правило: нельзя вступать в брак с тем, кто приходится родственником до седьмого колена. Так кочевники избегали кровосмешения и сохраняли здоровье рода. Кроме того, знание помогало в конфликтах: если два рода спорили, старейшины сверяли родословные и быстро понимали, есть ли между ними кровная связь, а значит, можно ли мириться «по-родственному» или нужно звать посредников.
Первым, кто ввел якутскую тематику в русскую литературу, был поэт-декабрист Кондратий Рылеев с поэмой "Войнаровский" (1825).
Но подлинным открывателем Якутии для русского читателя стал Александр Бестужев-Марлинский, сосланный в Якутск в 1827–1829 годах. Поразительно, но, оказавшись в суровом краю, Бестужев не пал духом, а увлеченно занялся этнографическим изучением местной культуры. Он записывал все виденное и слышанное, делал зарисовки. Его перу принадлежит уникальная статья "Сибирские нравы. Ысыах", где он по своей просьбе попросил якутов устроить праздник по старине со всеми прежними обрядами и с большим талантом описал шаманские камлания, угощения, пляски и соревнования. Но самое интересное — его баллада "Саатырь" (что значит "Игривая"), которая является поэтической переработкой якутской народной сказки о неверной жене. Содержание баллады и примечания к ней показывают глубокое знание автором не только фольклора, но и древних обычаев и суеверий якутов. Так ссыльный декабрист стал мостом между устной традицией саха и большой русской литературой.
В традиционной системе представлений якутов малина действительно относилась к числу продуктов, которых старались избегать. Этому есть сразу несколько взаимосвязанных объяснений:
- Связь с «нижним» миром и духами-иччи. В якутской картине мира многие растения и плоды ассоциировались не просто с едой, а с определёнными слоями мироздания и их обитателями. Малина, растущая в сырых, тенистых местах, воспринималась как «принадлежащая» нижним, менее чистым сферам, где обитают духи, способные навредить человеку. Есть такую ягоду значило в каком то смысле «приближаться» к этим силам.
- Противоречие основному типу хозяйства. Основа традиционного уклада якутов — скотоводство (лошади, крупный рогатый скот), а не собирательство лесных ягод. Ценными считались продукты, напрямую связанные с этим укладом: молоко, кумыс, мясо, жир. Дикие ягоды не вписывались в эту систему ценностей как «настоящая» пища, а малина из за своего места произрастания и вовсе получала негативный оттенок.
- Практические и экологические причины. Малина часто растёт в сырых низинах, где легко скапливается влага и холод. В условиях сурового климата такие места ассоциировались с болезнями и «тяжёлой» энергией. Избегать этой ягоды было способом держаться подальше от потенциально опасных мест и состояний.
- Мифологическая символика и табу. У многих родов существовали свои пищевые табу, основанные на тотемических связях и преданиях. В некоторых локальных традициях именно малина попадала под запрет как «ягода духов» — её нельзя было не только есть, но и громко называть, чтобы не привлечь внимание злых сил.
Рукопожатие двумя руками у башкир — это жест особого уважения и радушия. Особенно строго это правило при встрече со старшими по возрасту, такое приветствие считается обязательным, и если ограничиться лишь одним рукопожатием, это могут счесть проявлением невежливости.
Почему именно две руки? У этого жеста есть несколько трактовок:
- Почитание старших. Это прямое выражение глубокого уважения к возрасту и жизненному опыту человека. В башкирской культуре старшие традиционно пользуются непререкаемым авторитетом.
- Демонстрация открытости. Существует и практическое объяснение: воин мог быть левшой и держать оружие в левой руке. Протягивая обе руки, человек как бы показывал: «Мне нечего скрывать», демонстрируя полную открытость и доверие.
- Символический смысл. Жест превращает формальное приветствие в более тёплое и искреннее, превращая его в ритуал, который подчёркивает ценность собеседника.
В народной традиции встречается и мифологическое толкование. Связано оно с почитаемым персонажем башкирского фольклора — Хызыр-Ильясом. По поверью, большой палец на его руке был мягким, будто без кости. Взяв руку человека в обе руки, можно было незаметно ощупать костяшку большого пальца: если она оказывалась мягкой, это означало, что перед тобой не простой смертный, а сам Хызыр-Ильяс, и приветствие становилось ритуалом, дарующим благодать (баракят).
Это — Уральские горы. В башкирской легенде рассказывается о великане, который носил огромный пояс с глубокими карманами: туда он прятал все свои богатства. Пояс был настолько велик, что, когда великан однажды снял его, растянул и положил через всю землю, тот лёг от холодного Карского моря на севере до песчаных берегов Каспийского моря на юге. Так и возник Уральский хребет. В этой легенде красиво зашифрована и география, и отношение народа к родной земле: Урал будто бы — сокровищница великана, а потому горы и славятся своими самоцветами, рудами и богатствами недр. Кстати, само слово «Урал» в ряде трактовок связывают с понятием «пояс» — легенда словно объясняет происхождение названия.
Подробнее о традициях народов России читайте в книгах:
- Терещенко, Александр Власьевич. История культуры русского народа / А. В. Терещенко. - Москва : Эксмо, 2008. - 736 с.
- Чуваши: этническая история и традиционная культура / авторы-составители: В. П. Иванов, В. В. Николаев, В. Д. Димитриев. - Москва : ДИК, 2000. - 95 с.
- День народного единства : биография праздника / [авторы: И. Л. Андреев [и др.]. - Москва : Дрофа, 2009. - 351 с. ; 20 см.
- Князья Пожарские и нижегородское ополчение: род князей Пожарских от Рюрика до наших дней / автор-сост. А. Н. Соколов. - 2-е изд., испр. и доп. - Нижний Новгород ; Саранск : Красный Октябрь, 2006. - 236 с.
- Соколов, Александр Николаевич (митрофорный протоиерей). Род Мининых и князь Дмитрий Пожарский / А. Н. Соколов. - издание исправленное и дополненное. - Нижний Новгород : [б. и.], 2007. - 328 с.
- Забылин, Михаил. Русский народ: его обычаи, предания, обряды и суеверия / М. Забылин. - Москва : Эксмо, 2008. - 608 с. 6. Русская семья: от рождения к вечности / редактор-составитель Т. Г. Кислицына. - Москва : Белый город, 2008. - 359 с.
- Вардугин, Владимир Ильич. Русская одежда: история народного костюма от скифских до советских времён / В. И. Вардугин. - Саратов : Детская книга, 2001. - 352 с.
- Милюков, Павел Николаевич. История русской нации / П. Н. Милюков. - Москва : Эксмо, 2008. - 863 с. : ил. - (Энциклопедии России).
- Гумилев, Лев Николаевич. От Руси до России : очерки этнической истории / Л. Н. Гумилев. - Москва : Рольф, 2000. - 318 с. : иллюстрации.
- Забелин, Иван Егорович. История русской жизни с древнейших времен / И. Е. Забелин. - Москва : Эксмо, 2008. - 607 с.
- Народы Российской империи : энциклопедия / ред. С. Н. Южаков. - Москва : Белый город, 2008. - 258 с.
- Брокгауз, Фридрих Арнольд. Россия : иллюстрированный энциклопедический словарь / Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. - современная версия. - Москва : Эксмо, 2007. - 703 с.
- Аблязов, Камиль Алимович. Историческая судьба татар : в двух томах / К. А. Аблязов. - Саратов : Научная книга, 2012.
- Иванов, Лукиян Иванович. Чуваши: формирование этнографических групп и подгрупп (на территории Чувашии) : заметки краеведа / Л. И. Иванов. - Чебоксары : Книжное издательство, 2012. - 142 с.
- Жачева, Евгения Николаевна. Чувашская вышивка : советы мастерицы / Е. Н. Жачева. - Чебоксары : Книжное издательство, 2011. - 95 с.
- Бурдейный, Михаил Алексеевич. Искусство керамики / М. А. Бурдейный . - Москва : Профиздат, 2005. - 102 с.
- Народные художественные промыслы / под общей редакцией О. С. Поповой. - Москва : Легкая и пищевая промышленность, 1984. - 191 с.
- Котова, И. Н. Русские обряды и традиции : народная кукла / И. Н. Котова, А. С. Котова. - Санкт-Петербург : Паритет, 2024. - 222, [1] с. : иллюстрации.
- Костомаров, Николай Иванович. Домашняя жизнь русского народа : утварь, одежда, пища и питье, здоровье, болезни, нравы, обряды, прием гостей, верования / Н. И. Костомаров. - Москва : Эксмо, 2008. - 671 с.
- Семёнова, Мария. Мы - славяне! : популярная энциклопедия / Мария Семёнова. - Санкт-Петербург : Азбука-классика, 2008. - 560 с.
- Коринфский, Аполлон. Народная Русь : сказания, поверия, обычаи и пословицы русского народа / Аполлон Коринфский. - Москва : Белый город, 2008. - 591 с.
- Даль, Владимир Иванович. Пословицы, поговорки и присловья русского народа / В. И. Даль. - Москва : Эксмо, 2008. - 895 с.
- Святополк-Мирский, Д. П. История русской литературы с древнейших времен по 1925 г. : энциклопедия / Д. П. Святополк-Мирский ; [перевод с английского Р. А. Зерновой]. - Москва : Эксмо, 2008. - 606 с.
